ЖИЗНЬ О. ИЕРОНИМА, ДУХОВНИКА РУССКОГО ПАНТЕЛЕИМОНОВСКОГО МОНАСТЫРЯ

ЖИЗНЬ О. ИЕРОНИМА,
ДУХОВНИКА РУССКОГО
ПАНТЕЛЕИМОНОВСКОГО МОНАСТЫРЯ, ИМ САМИМ РАССКАЗАННАЯ1

Во славу Божию начинаю мою биографию на Афоне 1885 г.:
Родился я в России, в Курской губернии, в городе Старом Осколе от православных и благочестивых родителей из купеческого сословия по фамилии Соломенцовых. Крещен в приходе Казанско-Николаевской церкви священником Иоанном.
Предки мои были родом из Тульской губернии, города Дедолова, из духовного звания. Пращур был иерей, именем Петр. Пришел и посе¬лился на жительство в этом новом пограничном городке в начале XVII в. Фамилия его была Соломенцов. У его сына Феофилакта было пятеро сыновей: первый назывался Константин, второй Никифор, тре¬тий Илья, четвертый Иван, пятый меньший — Григорий, который был мой дед. От деда Григория родился мой отец Павел Григорьевич Со¬ломенцов, у которого было четыре сына и одна дочь. Больший сын на¬зывался Алексеем (в монашестве Аркадий), второй — Илия, третий был я, — в крещении назван Иоанном. Родился 1806 г. июня 28 дня и в тот же день крещен во имя Иоанна Бессребреника. Сестра называлась Евдокия (в монашестве Маргарита, — теперь игуменья Борисовского

1 Настоящая автобиография сделалась нам известна в самое недавнее время. В ней мы находим немало любопытных черт для характеристики личности о. духовника Иеронима, особенно в ранние годы его жизни и его воспитания, а посему и предлагаем ее вниманию почитателей сего вели¬кого старца.

монастыря Курской губернии). Четвертый сын был Димитрий. Дом наш сперва был на большой улице, против Успенской церкви (которая прежде была женским монастырем). В этой церкви в это время был священником отец Иаков Белявский, вдовец; очень был благоговей¬ный, тихий, служил часто со слезами. — Я это потому знаю, что я не¬сколько лет при нем пономарил.
Семейство наше любило часто ходить в церковь, особенно бабушка наша, которая почти каждый день ходила на всякую службу. Но на¬добно сказать, к чести моих сограждан, что в мое время они любили посещать св. храмы, особенно в воскресные дни и в праздники — пол¬ны народа все церкви (которых в то время было семь). Как я помню, от 1810 г. до 1830 г. нравственное настроение моих сограждан было очень религиозное, благочестивое. Раскольников и сектантов вовсе никого не было в городе. Посты хранили, и среды и пятницы тоже, а особенно Великий пост почитали; не слышно было, чтобы какой дом разрешал есть мясо на посты. Даже и дворяне соблюдали посты. А теперь гово¬рят, что сограждане наши пофранцузились — не хранят постов; вер¬но, думают, что это не грех. А отцы этак не делали. Помню: однажды в Великий пост, в субботу, купец Осип Максимович Фастов купил на базаре раков и нес домой. Увидав его, Симонов удивился и сказал ему: «Вот ты и сам знаешь устав церковный, что это грех есть в пост, а ты соблазняешь других этим». Тот отвечал ему: «Я, по благословению ус¬тава, ем раков; там сказано, что в Великий пост разрешается по суббо¬там и неделям есть черепокожных».
Однажды в Лазареву субботу семейство наше пригласило священ¬ника в дом на обед. Священник пришел, пообедал и после спросил: «Из чего приготовлен был суп?» Ему отвечали: «Из потрохов свежей рыбы». «Да разве сегодня позволяется это есть?» — спросил священник. Ему отвечают, что сегодня едят икру. «Да, — сказал священник, — икру, а не рыбу». Ему отвечали: «Простите, батюшка, в супе нашем не было рыбы, а один потрох; а потрох — не рыба». «Нет, — сказал священ¬ник, — потрох все равно, что и рыба, потому не должно так делать». Тогда они смутились и попросили извинения, что вместо угощения, по неведению, сами согрешили да и священника ввели в грех. Вот какие тогда были священники и христиане!
На восьмом году меня отдали в школу учиться грамоте. В то время еще в городе не было уездного училища, а была «Государева школа», в которой я был три года: выучился читать, писать, рисовать, граммати¬ку, арифметику, — и тем окончил жалкое купеческое образование.
Увы! Если бы не помогло семейное благочестие и церковное пение, да случайное чтение единственного в то время духовного журнала «Хрис¬тианское Чтение», также бы я, подобно моим сверстникам, погрузился бы в грубое душевное житие.
От отроческих лет Церковь была моим единственным утешением; Звонить, кадило подавать, находиться в алтаре, читать и петь эти занятия были для меня паче меда и сота. Бабушка моя была негра¬мотная, но очень любила слушать чтение житий святых. Часто она заставляла меня читать Четьи-Минеи, а потому я рано знал их. Часто случалось, что от долгого чтения начну дремать, тогда бабушка вынет из большого своего корсета сосульку медовую, или груздик, я съем ее — и ободрюсь, и еще прочитаю житие. Таким образом я сделался чтецом хорошим, бойким.
В то время благочестивые мои сограждане были большие охотники до церковного пения, так что и богатые купцы, из первых домов, за честь считали ходить на клирос. Особенно приснопамятны купцы Си¬моновы, которые постарались и хор певческий составить, куда и я был приглашен, еще молодым, лет семнадцати. Это меня очень утеша¬ло. Общество было прекрасное; певали много и концертов. В семей¬стве моем все умели петь. Бывало, под праздник или в воскресенье сойдемся все в залу, покадим и лампаду зажжем и начнем петь догма¬тики, стихири, ирмосы, тропари, «херувимские» и проч. Голоса были громкие, все знающие, — тенора, четыре баса, а женщины альты и дис¬канты. Таким образом три-четыре часа в сладость пропоем. А иногда так громко, что по улице проходящие останавливаются, снимают шап¬ки, крестятся, говоря, что «у Соломенцовых всенощную служат». Это занятие очень утешало нас, и оно заменяло обыкновенную мирскую рассеянность. А когда, бывало, приедут из монастыря наши монахини погостить к нам — две тетки, жившие в Орловском монастыре, тогда наш дом превращался как бы в церковь: частое пение, чтение и моления совершались ежедневно.
Как помню, еще с пяти лет я начал желать пойти в монастырь. Боль¬шая любовь к церкви, особенно к пономарству, заменяла для меня все детские игры. С шести лет я выучился пономарить и звонить в церкви Успения Божией Матери, которая была против нашего дома.
В праздники и в воскресные дни проспать утреню нельзя было, по¬тому что бабушка наша была строгая, не попускала никому проспать утреню, сама пробуждала всех. А которые были тяжелы на подъем, — тех она подымала палкой. За прилежание ли к церкви или ради рас¬положения к монашеству благодать Божия часто утешала меня разны¬ми просвещениями; некоторые из них были так резки, что на всю жизнь мою остались незабытыми в моей памяти. Однажды, когда было мне около семи лет от рождения и я уже научился пономарить, — как те¬перь помню, в субботу на вечерне, на входе, — я шел со свечой и по обычаю стал перед иконой Спасителя, прилежно смотря на лицо Его; в это время пели догматик: «Царь небесный за человеколюбие на земли явися и с человеки поживе». Эти слова поразили сердце мое страшным удивлением и сладчайшим умилением. Слезы потекли из глаз. Слова эти начали повторяться беспрестанно, волнуя сердце сладким удивле¬нием. Я плакал, ужасался и радовался. Слова повторялись часто, и с новыми чувствами удивления и радости. Так продолжалось более двух недель. Потом мало-помалу стало это уменьшаться, но память о сем дивном просвещении осталась на всю жизнь мою.
Подобное умиление, плач и рыдания продолжительные были у меня уже от скорби, что не отпустили меня в монастырь. Один иеромонах Площанской пустыни, сборщик, квартировал в нашем доме. Я просил его, чтобы он взял меня в монастырь, и он согласился. Мать моя согла¬силась отпустить меня и приготовила было меня в дорогу. В это время отца моего не было дома, — он служил в магистрате бургомистром. Ко¬гда он пришел домой, мать моя говорит ему, что она отпускает меня в монастырь, в надежде той, что и он согласится на это дело, — но отец за это рассердился и не пустил, сказав, что раньше 23 лет он не отпустит меня. Это ужасно меня опечалило, и я от этого начал плакать и рыдать, и это продолжалось более двух недель. Бывало, пойду в уединенное место, паду вниз лицом — и плачу, рыдаю и припеваю: «Милость мира», «Свят, свят...» и проч. жалобным голосом, — потому что не знал, как в скорби надобно молиться. С того времени я уже и не помышлял, что¬бы меня прежде совершеннолетия отпустили в монастырь. Но вместо того Промысл Божий поэкономил мою юность добрым содружеством. В воспитании человека много влияет содружество: доброе для добра, а злое для зла. Содружество доброе избавило меня от рассеянной жиз¬ни и поддержало на пути благочестия. Дружба наша состояла из шести человек. Мы дали обещание Богу, чтобы не жениться, а пойти в мона¬стырь и быть монахами, и подтвердили это клятвой. Вследствие сего мы часто сходились для совещаний и бесед, чтения и пения. Сограждане наши прозвали нас монахами, но все уважали нас.
Приблизилось время моего совершеннолетия — 23 года. Я в этот день за чаем сделал родителю моему земной поклон, поблагодарил его за воспитание меня в страхе Божием и притом сказал ему, что от сего времени он уже не отвечает перед Богом за мое поведение. Это мое объяснение тронуло его и родительницу мою. Отец ответил мне так: «Сын, я догадываюсь, для чего ты так сделал, чтобы иметь свободу без нашего соизволения пойти в монастырь. Но мы просим тебя, чтобы ты этого не делал, ибо три года уже прошло, как мы предлагали тебе же¬ниться, и ты тогда еще заявил нам, что ты не хочешь жениться, а жела¬ешь пойти в монастырь. Мы со своей стороны дали тебе на это наше родительское благословение и обещались более не принуждать тебя к женитьбе, а только при этом просили тебя, чтобы ты пожил еще с нами и помог бы семейству по торговле. И ты тогда обещался нам по¬жить еще с нами до совершеннолетия, и так исполнил свое обещание. А теперь мы вновь просим тебя и еще пожить с нами, по крайней мере, покамест брат твой меньший возмужает и возможет управлять лав¬кой». Хотя и тяжело показалось для меня их прошение, но ради послу¬шания родителям я нехотя был принужден дать им свое обещание еще пожить с ними, покуда это будет для меня удобоисполнимым.
Родители мои были истинные христиане, любили Бога и исполня¬ли Его заповеди. Часто посещали церковь, любили молиться и дома. Родитель знал наизусть четыре акафиста; во всю жизнь свою не пил хмельных напитков, никогда не ругался по-саромски, божиться считал за великий грех, был строг, но очень молчалив, и все боялись его и лю¬били; пиров, обедов и гуляний не любил, — за то обзывали его скупым, а другие величали его «морозом». Впрочем, он любил бедных родных и всегда приглашал их к обеду, любил читать Библию, потому Библия большая, Екатерининская, постоянно лежала у шкафа, где он садился чай пить. И, не прочитав листа два из Библии, он не начинал пить чая (который был его любимым напитком, и особенно со сливками). Среды и пятницы почитали, также и посты; и хотя ели рыбу, но молочного не ели никогда. А в Великий пост первую неделю все семейство ничего ва¬реного не ело и даже чаю не пило до субботы, прочие недели разрешали только на масло постное.
Мать моя была грамотная, богобоязненная, очень трудолюбивая; любила читать жития св. отец; была веселого нрава и любила шутить; любила монашество. Тетка — схимонахиня Ксения была ее другом, от которой она научилась благочестию.
Нас, сыновей, у отца нашего было четверо, а дочь была одна, кото¬рую родители очень любили, она была резвая. На одиннадцатом году ее отвезли в Орел, в монастырь к монахиням-теткам для обучения в ру¬коделии, особенно золотошвейному искусству. Она там прожила два года. Потом привезли ее назад домой и начали, по обычаю глупому купеческому, — лет за пять вперед до замужества заготовлять наряды, и притом еще в большом количестве. А она, приехав из монастыря, на¬чала с подругами своими читать романы, которые воспалили ее вообра¬жение и усилили в ней страсти. Собой она была красива. Начитавшись романов, она стала о себе думать, что она умная дама. Иногда, прочи¬тав какой-нибудь роман и увлекшись им до восторга, она передавала мне свои чувства и тонкие понятия, желая показать, что она уже умеет ценить и рассуждать о всяких предметах. И это я слыхал от нее много-кратно. Таким образом, моя легковерная сестрица в малое время зашла далеко. Я молился о ней, — да просветит ее Бог, да наставит на всякую истину! — а на себя я не надеялся, чтобы мог вразумить и обратить ее к любви Божией. Вот уже ей минуло 16 лет, и в это время появилось за нее свататься до 20 женихов; но ей нравился из них только один — это был полковой казначей. Однажды она мне много рассказывала о ге¬ройстве разных героинь, описанных в романах. При этом я спросил ее: «Скажи мне, сестра: какое ты имеешь понятие о романах? Что такое роман?» Она отвечала мне: «Да всем известно, что роман есть история о каком-либо событии или повесть о приключениях». При этом я, рассмеявшись, сказал ей: «Если б это было так?!..» Она торопливо спро¬сила: «Так как же иначе? И скажи мне твое мнение о романе. Неужели это все ложь?» Я ей сказал: «Сестра, вот мое мнение и мнение всех здравомыслящих, и всех великих святых: роман есть миф, т. е. сказка, басня, выдумка или мечта ложного воображения». За этим она так и ахнула, проговорив: «Ах, Боже мой, а я думала, что все, писанное в ро¬манах, есть истина и верные события!» Я ей ответил: «Я укажу тебе таковые события истинные, которые засвидетельствованы всей на¬шей Св. Церковью». «Да ты мне говоришь о святых книгах и Четьи-Минеях?» «Да, — сказал я ей, — да разве в этих книгах написано не чудно, не дивно, не ужасно и не страшно? А это не выдумка, не ложь, а сущая есть истина. Вот ты имеешь имя св. Евдокии, а читала ли ты ее житие и страдание? Вот где увидишь истинное геройство и пречудную по¬весть, каковых ты в романах не читала». Затем она побежала читать житие преподобномученицы Евдокии. Прочитав ее житие и прочих по¬добных жен, как-то: Евгении преподобномученицы, Аполлинарии, Феодоры, наша любительница чтения романов видимо переменилась; на романы уже и смотреть не хотела, и так полюбила чтение св. книг, что часов по пяти их читала. Иногда мать принуждена была силой оттаскивать ее от книги, говоря, что она от долгого чтения похудала и сделалась бледная, что ее теперь никто не возьмет замуж. А она, не¬смотря ни на что, стала ходить часто в церковь и, к горю матери, не ста¬ла убираться. И скоро Промысл Божий помог ей пойти в монастырь. Это было таким образом: на Масляной неделе она с невесткой в санках каталась по городу и простудилась. От этого она заболела, и долго док¬тора лечили ее. По прошествии шести месяцев она выздоровела, но не совсем; боль в груди осталась и угрожала ей чахоткой. В это время у нас гостила схимонахиня, наша тетка, — мать Ксанфира. (сестра упросила ее, чтобы она взяла ее в монастырь. Тетка дала ей слово, что если отпустят, то она теперь же возьмет ее с собой в монастырь. На другой день утром мы все собрались, по обычаю, в спальню родитель¬скую пить чай. В это время входит сестра и, став на колени перед отцом, начала просить со слезами отца, чтобы он отпустил ее в монастырь. На это отец сказал ей: «Так как брат твой хочет скоро оставить нас и пойти в монастырь, потому мы теперь отпустить тебя не можем, — ибо в один раз двоих любимых детей отпустить для нас очень тяжело и скорбно; а если хочешь, то проси брата, чтобы он за тебя пожил с нами три года». После этих слов сестра встает и с рыданием бросается мне на шею, го¬воря: «Любезный братец, выкупи меня!» Все мы, встав со стульев, рас¬плакались. Я от слез едва мог выговорить: «Согласен, согласен, — но только год». Отец, протянув ко мне свою руку, сказал: «Три, три!» Я, дав ему свою руку, сказал: «Два, два!» Поцелуем руки отца мы покончили этот торг.
Скоро, дня через три, сестра уехала с теткой в монастырь. При сем я вспомнил одно происшествие, предрекшее событие сему делу, по вере и молитве просящих от Бога разрешения сомнительному делу. Это было так. Из числа 20 женихов, искавших руки сестры моей, один жених понравился нашим родителям, и они пожелали выдать ее за него. Но так как он был иногородец, из города Орла, потому надобно было узнать о нравственном и вещественном состоянии его семейства. Для этого дела послан был я с матерью в Орел. Там мы узнали, что се¬мейство этого жениха несостоятельное, а потому и решили не выдавать за него нашей сестры. Мать моя квартировала в монастыре у монахини нашей Ксанфиры, а я жил в гостинице. В воскресенье после обедни я был в монастыре у тетки. Туда пришел протоиерей отец Лука, старик- вдовец. Мы вместе пили чай и разговаривали о нашем деле. Мать скор¬бела и горевала, что оказывалось препятствие для выдачи ее дочери за любимого человека, колебалась и сомневалась, и не знала, что делать.
Протоиерей знал все это дело и, видя ее скорбящей и сомневающейся
о сем, посоветовал ей решить это дело жребием, сказав, что и в самых великих делах св. апостолы метали жребий. Мать на этот совет согла¬силась. Написали два жребия: один — выдавать в Орел, а другой — не выдавать; положили жребии перед иконами, зажгли свечи, встали и по¬молились, и потом вынули жребий, на котором было написано: выда¬вать в Орел. Поблагодарили Бога за решение нашего сомнения, успо¬коились, сели и начали пить чай, а мать начала плакать и укорять себя, говоря: «Что это я, глупая, сделала? Для чего я положилась на жребий, будучи убеждена в невозможности быть этому делу?» Протоиерей от души смеялся ее малодушию, а мать сердилась на него, говоря: «Вы, батюшка, вовлекли меня в этот грех — зачем Вы посоветовали мне кинуть жребий? Нет, нет, — я не хочу ее выдавать в Орел и жребий не признаю истинным». Но протоиерей все продолжал смеяться, говоря: «Так будет, как жребий сказал. Без сомнения, так будет». Мать за эти его слова еще более сердилась на него, а он, выходя из кельи и проща¬ясь, повторил свои слова, сказав: «Я верую, что Бог сотворит так, — и Евдокия выдана будет в Орел!» И затем о. протоиерей вышел из кельи, а мать еще долго продолжала плакать. Когда сестру проводили в Орел в монастырь, тогда мы вспомнили о предвещании жребия. Бог оправ¬дал чудным образом веру о. протоиерея.
Я прожил за сестру в доме родителей два года. Об этом событии сестра часто вспоминала мне в письмах своих ко мне. И в самом деле, самоотвержение ее было примерное и редкое; и за то Бог явил над нею милость Свою в монашестве, даровав ей многие благодатные дары ко славе Своей и для спасения многих душ, вверенных ее путеводительству. Теперь в монастыре ее 800 сестер. Вначале она жила в Орле у тетки, монахини Ксанфиры, которая была старица опытная, а когда сгорел в Орле монастырь их, тогда они переселились в Борисовский мо¬настырь. С ними еще были две племянницы. Тут сестру сделали благо¬чинной, и она в этой должности была 20 лет; потом ее избрали игу¬меньей. В это время прибыли к ней еще две племянницы. Мать наша в ее монастыре скончалась, будучи наименована в схиме Еввулой.
Во время моего двухлетнего жития при родителях за сестру я пере¬нес тяжкие испытания и едва не погиб. При всей моей начитанности в божественных книгах и любви к монашеству я много претерпел от нападения страстей. Потому мне страшно тяжело было разлучаться с миром и оставлять дом родительский. Враг сильно нападал на меня с разных сторон: хотел всячески отвратить меня от намерения моего, а поэтому я с великой болезнью сердца оставлял дом мой, — плакал и рыдал. Но в это время совесть говорила мне, что это попущено Богом, и так сему должно быть. Мужайся и крепись, все это скоро пройдет, ибо через это пролитие крови твоей сердечной оценится любовь твоя к Богу; а как ты думаешь, что Тому Самому Любителю твоему ради тебя легко было на Голгофе висеть на кресте? Когда я спросил опыт¬ного старца о моем трудном и горьком разлучении с миром: «Что это такое значит?» — он отвечал мне, что ежели этого не случится в нача¬ле оставления мира, то оно будет в монастыре, ибо сего требует евангельское самоотвержение, которое вначале бывает страшно тяжело, а после делается благим игом и легким бременем Христовым.
Сначала я поступил в новообновляющийся Дивногорский мона¬стырь близ города Коротояка (Воронежской губернии), в восьми верстах от города, по ту сторону Дона. При мне были два друга моих: Николай Афанасьевич Гончаров и Алексей Никитич Черепенников, острогор¬ский мещанин. Это место нам полюбилось как удобная пустыня для спасения. Красивое, даже чудное местоположение. Здесь находилась чудотворная икона Божией Матери, называемая Сицилийской. Братии было мало, около 10 человек. Игуменом был Павловский протоиерей, в монашестве называвшийся Афиногеном, человек ученый. Он принял нас с тем, чтобы сделать общежитие, а иначе мы не хотели оставаться у него. Он как будто с охотой обещался нам сделать это, но впослед¬ствии раздумал. Так как не было для нас помещения, то игумен предложил нам, чтобы мы для себе построили кельи. Мы так и сделали, по-строили дом для помещения четырех человек и перешли в него. Начали поживать как будто и хорошо. Службы Божии совершали исправно и усердно. Пение устроилось хорошее. В это время — в 1832 г. — мно¬го поклонников, проходя в Воронеж для поклонения новоявленному св. Митрофану, заходили в нашу обитель, служили молебны и прино¬сили хороший доход обители. Игумен рад был ему и забыл думать об общежитии. Но, видя, что мы ожидаем оного от него, он постарался нас удалить от себя. Мы, поняв свою ошибку, оставили его с миром и пере¬шли в Курскую губернию, в бедный монастырь, называемый Знаменско-Хотмыжский. Там в это время был строителем о. Геннадий, который перед тем был казначеем в Глинской пустыни. Мы были с ним знакомы, и он с радостью принял нас. Здесь есть чудотворная икона Божией Матери Казанская. В этом монастыре мы прожили около года. Повидав разных соблазнов, а еще более наслушавшись о них, нам пришло жела¬ние найти такой монастырь, куда не приближались бы жены.В это время нашего города купец, мой приятель, Василий Макси¬мович Фастов, только что возвратился из путешествия ко св. местам. Был он и на Афоне два месяца и осмотрел все с любопытством. Сей че¬ловек, как нарочно, Промыслом Божиим послан был к нам. Он, вы¬слушав наши разговоры и желания, посоветовал нам так: «В России вы не найдете такого места, куда бы женский пол не проникал; подобное место, и единственное в Православной Церкви, находится только на Св. Горе Афонской. Вот, если хотите, идите туда, ничтоже сумняся, ибо я видел там и русских, хорошо живущих». Этот его совет мы при¬няли с радостью и, не медля, оставили Хотмыжскую-Знаменскую оби¬тель и отправились в Старый Оскол для получения заграничных пас¬портов. Это было в 1834 г., в марте. Мы прибыли в Старый Оскол. Но так как приближалась св. Пасха, нам пришла мысль провести Пасху в Толшевской пустыни и пригласить жившего там друга нашего Ивана Егоровича Тулинова, — не пожелает ли он вместе с нами путешество¬вать на Афон. На шестой неделе мы прибыли в Толши. На Фоминой неделе я заболел сильно воспалительной лихорадкой, которая продол¬жалась месяца два. Товарищ мой, видя, что я медленно выздоравливаю и, следовательно, этот год не могу начать далекое путешествие, поже¬лал посетить лавру св. Сергия и Оптину пустынь. Таким образом, не¬хотя, я остался на будущий год в Толшах, со скорбью о неудаче нашего предприятия, не понимая того, что все Промыслом Божиим строилось к лучшему, ибо этим средством я приобрел многие и важные опыты, а к тому же я уклонен был от ответственности несоблюдения клятвенного дружеского обета, случившегося от забвения.
Прибыл я на Святую Гору в 1836 г., в сентябре, с 17 товарищами, которые разместились по разным местам (со мною прибыл и упомяну¬тый выше друг мой Николай Афанасьевич Гончаров, который вскоре на Архангельской келлии помер; в схиме наречен Никодимом. Другой из¬вестный острогожский подвижник А. Н. Черепенников возвратился в Россию). По совету духовника старца Арсения я купил келлию св. пророка Илии в пределах Ставроникитского монастыря и принял к себе в сожительство двух послушников. В 1838 г. я ездил в Иерусалим. Прожил в келлии четыре года, а затем, по приглашению русского мона¬стыря и по благословению старца моего Арсения, оставил келлию и пе¬решел на всегдашнее жительство в русский монастырь с двумя моими учениками, Парфением и Митрофаном. Это было в 1840 г. в сентябре. Того же года в ноябре я был посвящен в иеромонаха, а в 1841 г. в св. Четыредесятницу я принял св. схиму и переименован из Иоанникия во Иеронима (мантию я принял на келлии св. Иоанна Златоуста у духов¬ника и наречен был Иоанникием).
От юности моей я имел большое влечение к безмолвию. Начитав¬шись книг умозрительных аскетических наших св. отцев-мистиков, я еще более начал желать жизни безмятежной, уединенной. Но дарова¬ния от Бога я имел противоположные безмолвию. Находясь в таком настроении духа, я не желал оставить келлию и перейти в монастырь, даже искал более уединенной каливы. Но ученики мои понуждали меня к тому, хотя и знали мою любовь к безмолвию. Да и монастырь, со своей стороны, узнав мое желание, обещал мне в том не препятство¬вать, что впоследствии и исполнил. А потому, из желания обеспечить будущее свое безмолвие, я решился узнать волю Божию через моего старца и духовника о. Арсения — идти в общежитие в Руссик или нет? Он на это сказал нам так: «Поелику этот вопрос есть великой важнос¬ти, то он советует не спешить решением его, а потерпеть и помолиться о сем Богу». По сему совету мы ожидали ответа от духовника две неде¬ли, в продолжение которых он сделал два бдения о дознании воли Божией. Потом он, призвав нас, объявил нам такими словами: «Есть воля Божия перейти вам в Руссик, ибо там хощет Бог нечто сотвори¬те». Мы, приняв это решение, как от Бога, и поклонившись ему и взяв благословение, сотворили по его совету: немедля оставили келлию и перешли в Руссик на всегдашнее жительство. Не теряя надежды на будущее мое уединение, я повторил старцам о моем желании — со вре¬менем дать мне свое благословение на безмолвие. Они подтвердили свое обещание, сказав так: «Ты собери братию русскую, благоустрой их, а по временам можешь удаляться на безмолвие». Это впоследствии и было исполняемо: в первый раз я прожил год в доме близ Кимитира (нагробницы), во второй раз все лето прожил на келлии Трех Святи¬телей, два лета прожил на келлии св. Георгия со старцем Тимофеем, три лета прожил на Бессребренницкой, три лета на архимандричьей. Таким образом, хоть изредка, понемногу я утолял алчбу и жажду мою к безмолвию, покамест переменились обстоятельства, которые указа¬ли мне искать безмолвия не внешнего и не своей пользы, а «яже суть ближняго».