Великий и могучий АФОН--- форум

Re:Великий и могучий АФОН--- форум
« : 06 December 2005, 16:26:09 »

Думаю, что интересно...... АФОН И КОНЕЦ СВЕТА ЭСХАТОЛОГИЧЕСКИЙ ОЧЕРК Часть 1 Верхний, раскаленный краешек солнца еще едва виден. И вот – погас за синим горизонтом Эгейского моря. На Афоне, живущем по византийскому времени, наступила полночь. Нас, четверых странников из России, милостью Божьей и с помощью объединения «Русский паломник» оказавшихся на Святой Горе, она застала в греческом монастыре Ксиропотам. В архондарике – гостинице для паломников – тихо. Многие спят. Впереди всенощная. Она будет особенно торжественной и длительной: завтра здесь престольный праздник – Воздвижение Животворящего Креста Господня. Среди ночи – всех будит деревянный стук колотушки. Пора на службу. Афон молится за благостояние мира ночью. Афон бодрствует, когда сам несведующий в тайнах своей остойчивости мир спит или развлекается. Мы входим в храм. Здесь хранится крупнейшая, пробитая гвоздем частица Креста Господня. Все во мраке. Только маслянистые блики от лампад падают на золото окладов и икон. Два греческих монаха поют низкими голосами. Они как бы перекликаются. Вот голос звучит справа от алтаря. А вот – слева: «Кирие елейсон!» – «Господи помилуй!» Вдоль стен – стасидии, высокие резные кресла. В них можно и стоять, опираясь на закругленные подлокотники, и сидеть. Службы длятся иногда по пятнадцать – семнадцать часов. Сейчас здесь, наверно, все так, как было в Византии тысячу лет назад. ...Отчалив от курортного городка Уранополиса, первые полчаса судно шло вдоль афонских берегов, принадлежащих русскому Пантелеимонову монастырю. Здесь же – грандиозные сооружения русского скита Новая Фиваида. Сейчас он в запустении. Во время диктатуры «черных полковников» греческое правительство вознамерилось провести на Афон шоссейную дорогу. Тогда патриарх Пимен выступил с официальным протестом. Строительство было отменено. Русские владения, идущие прямо от перешейка, который соединяет афонский полуостров с материком, защитили этот бастион благочестия. Каков символ: антихристовы слуги и здесь не смогли продвинуться к своей цели, не пройдя русской земли! В наши дни аккуратный, но мощный бульдозер Европейского сообщества двинулся по стопам «черных полковников». Мы видели, как рядом с Салониками уже строят прямое как стрела шоссе. Стрела эта нацелена на Афон. Дорога, если ее сооружение будет попущено, принесет с собой все прелести и удобства современного мира. Ее конечным пунктом называют лавру Афанасия Великого. Однако в метафизическом смысле эта дорога – к Концу Света. Почему – разговор впереди. Монахи прекрасно представляют себе, как пестрая, одетая в шорты толпа цивилизованных дикарей двинется на Афон за новыми впечатлениями. Святую Гору поглотит пучина страстей. Будет нарушен и запрет, данный самой Богородицей полторы тысячи лет назад. В 422 году дочь императора Феодосия Великого царевна Плакидия посетила здешний монастырь Ватопед. Но войти внутрь она не смогла. Строгий голос от иконы Божией Матери остановил ее на пороге. После этого афонские отцы издали закон, запрещающий доступ женщинам на Святую Гору. ...В соборном храме Ксиропотама зажигают свечи. Восковые, не менее метра длиной. Монах наделяет их огнем при помощи длинного шеста. Загорается паникадило. Затем – хорос, огромный, не менее шести метров в диаметре обруч, окружающий паникадило. На нем – кресты, двуглавые орлы, затейливые литые узоры. Засвечиваются и большие лампады, находящиеся с трех сторон от хороса. ...У Ксиропотама, первое упоминание о котором относится к пятому веку, – удивительная судьба. В 1280 году монастырь принял унию с латинянами. Монахи отслужили вместе с ними в присутствии императора Михаила Палеолога латинскую мессу. Но тут сотряслись камни обители. Монастырь был разрушен до основания. Император в ужасе бежал с Афона. Его сын восстановил стены Ксеропотама, но все же урок, данный царю на Святой Горе, не пошел его потомкам впрок. Когда унию с Римом приняла вся Византийская империя, ее стены пали. А Афон – незыблемая твердыня древнего византийского благочестия – остался. Ему суждено «пребывать» до Конца Времен. Разве не чудо? И разве неудивительно, что этот крохотный островок еще пополняется такими удивительными насельниками, с которыми мы встречались и о которых еще расскажем?! Как попадают на Святую Гору русские? Чаще всего – через послушание в Афонском подворье в Москве. Но бывает и иначе. ...Мы вышли из Кареи, крохотной столицы монашеской республики. Рядом – принадлежавший ранее русским монахам Андреевский скит, где хранится Честная Глава апостола Андрея Первозванного. Здесь нам и повстречался этот человек в скуфейке и залатанной рабочей одежде. Удивительно голубые глаза на загорелом лице. – Русские? – Да, из Москвы. А вас как звать? – Отец Герасим. – Откуда вы? – С Афона. – А раньше? – С Афона. Я афонский. – Пять лет назад молодой паломник из России отстал от парохода. Попросил греческих монахов подвести на попутке. Проехали не более десяти минут и вдруг – машина летит в пропасть. С переломами и ушибами паломник пришел в себя в клинике Салоник. Через некоторое время его отправили в Пантелеимонов монастырь. А еще через полгода в обитель пришел греческий старец отец Нектарий, который ехал в той же самой машине. Взял парня с собой. В послушники. Отец Нектарий уже полвека подвизается на Святой Горе. А когда-то был послушником последнего великого русского старца на Афоне, отца Тихона, которого греки уже при жизни считали святым. (Некоторые слышали, как во время службы ему сослужили ангелы). В трудах и молитвах прошли два года, с металлическим штырем в больной ноге бывший паломник проделал альпинистский подъем на вершину Святой Горы. И вот – стал отцом Герасимом, монахом греческого монастыря Котломуш. Сейчас этот русский монах с Афона получил благословение строить свою келью. Храм во имя святого Серафима Саровского и жилые помещения. Скромная помощь кинота, афонского правительства; скудные пожертвования; много труда... Первый этаж уже готов. ...Паникадило в храме Ксиропотама, впрочем, как и в других афонских церквах, висит низко. Цепи уходят в полумрак купола. Туда, откуда каждый ощущает на себе строгий взгляд Пантократора-Вседержителя. Во время палеелея монах, выйдя в центр храма, начинает медленно раскручивать пылающую громаду. Другой шестом раскачивает хорос, соседние лампады. И вот все это торжественное пламя начинает вращаться. Вступает хор. Низкий гудящий звук. Кажется, что издают его вращающиеся светильники. Перед тобой – движение Вселенной, и ангельские хоры славят ее Создателя. Звучит тирирем – неизъяснимая песнь пророков. В этом пении нет понятных человеческому разуму слов. Это отзвук ангельских хоров. Это то, что боговдохновенные молитвенники смогли запомнить во время озарения. Радость! Чудо! На земле мы или на Небе? Не это ли торжество особенно поразило послов князя Владимира под сводами святой Софии?! Символика светильников имеет на Афоне особое значение. Несколько монахов рассказывали нам о чудесной лампаде, что висит над Царскими вратами Соборного храма Иверского монастыря. В преддверии мировых потрясений она начинает раскачиваться. Причем иногда так, что расплескивается масло. Так Матерь Божия упреждает афонских монахов, а через них – всех христиан об испытаниях, которые Господь попустит за наши прегрешения... В день Рождества Пресвятой Богородицы каменистые афонские тропы вывели нас на высокий берег. Перед нами – небольшая бухта и рядом каменные стены Иверона. Именно сюда приплыла по волнам икона Божией Матери, названная Иверской. Во времена византийского иконоборчества воин, ворвавшись в благочестивый дом, ударил этот образ копьем. И тут же, к его ужасу, по лицу Богородицы заструилась кровь. Он пал на колени. По его совету, вдова, владелица этой иконы, спасая образ от поругания, пустила его с молитвой по волнам. Прошли несколько веков. И вот он чудесным образом, в столбе света, поднимавшемся до самых небес, приплыл к берегам Афона. Икону поместили в алтаре храма Иверского монастыря, но наутро она оказалась над вратами обители. Так продолжалось несколько дней. Наконец Матерь Божия явилась во сне старцу и сказала: «Я не желаю быть охраняема вами, а хочу быть вашею Хранительницею... Доколе будете видеть икону Мою в обители сей, дотоле благодать и милость Сына Моего к вам не оскудеют». Русский инок Парфений, постриженник афонский, свидетельствовал, что во время греческого восстания 1822 года, когда Иверский монастырь был полон турецких солдат, они не смогли потревожить наряженной в драгоценные ризы, украшенной многими великолепными дарами Вратарницы. А несколько лет спустя служащий при иконе монах с изумлением увидел одетую в черное Женщину. Она усердно подметала обитель. «Пришло время хорошенько вымести весь монастырь. Уж столько лет стоит неметеный», – сказала Жена и сделалась невидимою. Вскоре султан издал указ, чтобы все солдаты покинули Святую Гору, хотя до этого не раз грозился разрушить до основания его обители. По преданию, перед Концом Света и Афон погрузится в пучину страстей. И тогда икона таким же чудесным образом, как явилась, покинет Святую Гору. Это будет одним из предзнаменований Второго Пришествия. Теперь те старые врата заложены. Рядом с ними – небольшая церковь, в которой и находится Иверская икона. Когда мы вошли, храм был пуст. Каждый мог вглядеться в чудесный образ. Он отличается от большинства известных нам списков. На подбородке – как будто свежая пробоина. На шее застыл ручеек темной запекшейся крови. Матерь Божия, моли Бога о нас! В соседнем, также безлюдном храме – та самая чудесная серебряная лампада. Недвижима. Слава Богу! Перед выходом из монастыря нас подозвал отец Иосиф, старец со внешностью древнего пророка. Журналисты? (Откуда узнал?) Манит за собой, дарит иверские фотографии. Наш путь лежит в монастыри Ставроникита и Пантократор, и мы просим старца благословить на дорогу, а он качает головой: «I am zero». (Я – это «ноль»). ...В Ксиропотаме, кажется, проходит час. Вращение паникадила, хороса и лампад постепенно затихает. И вот под едва заметные покачивания светильников хор негромко выдыхает последний звук. Все? Конец Света? Несколько секунд длится мертвая тишина. А может быть, минут? Времени больше нет. Никто не шелохнется. Продолжение следует........

АФОН И КОНЕЦ СВЕТА ЭСХАТОЛОГИЧЕСКИЙ ОЧЕРК Часть 2 Сумерки застали нас у подножья Святой Горы врасплох. Стучимся в ворота одной кельи – тишина, никто не открывает. В другой – то же самое. Вдруг откуда-то сверху, из зарослей, по-русски: «Кто такие?» – Паломники из Москвы. И после небольшой паузы: «Поднимайтесь сюда». Так мы оказываемся в сложенной из плоских камней, не скрепленных раствором, келье русского отшельника игумена Венедикта. Впрочем, старца нет дома. Нас принимает его послушник отец Кукша. – А мы уж совсем было собрались прилечь на полянке... Наш собеседник покачивает головой: «Здесь, особенно на Каруле, за стенами келий лучше не ночевать». – Змеи? Отец Кукша смотрит на нас пристально и серьезно. Похоже, взвешивает, как мы отреагируем на услышанное. Наконец отвечает: «Бесы... Здесь ведь как: становишься на молитву, а вокруг кельи стук копыт. Вроде мул скачет кругами. А какой тут мул: с одной стороны пропасть, с другой – скала. Пугают... Порой над ухом рыкнет так, что волосы дыбом встанут. Однажды без видимой причины в сердце вошел неописуемый ужас. Тут же упали нары. По полу заметались полчища крыс. А я стою и Иисусову молитву вспомнить не могу. Буквально по букве высвечиваю ее в сердце. Наконец осилил до конца, и страх отступил. Недавно в соседней келье у нас священник один ночевал, тоже паломник. Он, похоже, счел, что я тут от одиночества мышиного писка пугаюсь. А наутро пришел – весь синий. Ночью, говорит, кто-то схватил за руки – за ноги и пытается выволочь из кельи. А что значит выволочь: в двух шагах за дверью – пропасть! Ничего не видно, хоть глаз выколи. Перекреститься священник не может, так крепко держат. В конце концов все же сотворил крестное знамение, включил фонарик – никого... А старцы бесов гоняют. Да и как врагам не боятся таких, как наш сосед отец Стефан! Ему сама Богородица являлась. Когда-то власти хотели выселить его. За то, что он занял участок карульской земли, не заплатив денег. Тогда Матерь Божия встала на пути изумленных полицейских». Про отца Стефана мы слышали и раньше, в нашем Пантелеимоновом монастыре. Некоторые считают, что у него дар прозорливости. Во всяком случае, когда у старца был наш монах отец Софроний, тот вдруг нарисовал ему какую-то карту и дорогу. Потом написал: «120 километров». Вскоре монаха увезли в Салоники на операцию. «Впрочем, заговорились мы, – говорит отец Кукша. – Тесно у нас. Двоим в ту самую келью идти надо. И, обращаясь ко мне: а вы ляжете тут, у входа. Видите, дверь я запираю. Ночью, если кто войдет, вы помните: дверь заперта. Надо успеть перекреститься. Тут заходят ночью». Свет погас. Где-то заскреблись мыши. Читаю Иисусову молитву... Среди тревожного зыбкого сна слышу человеческие шаги за дверью. Может, кто-то из наших? По узкой тропинке над обрывом в такой темноте пройти без фонарика невозможно. Я приподнимаю голову: света не видно. А шаги слышны. Рука крестится, пока снова не охватывает сон. Все это повторяется еще два раза. Рассвет встречаю с облегчением. Через несколько дней один из моих попутчиков, ночевавших в соседней келье, человек уже немолодой, серьезный, сказал: «А знаешь, что со мной той ночью было? Проснулся, а рядом со мной – жена. Она умерла полтора года назад. Я чувствую тепло ее тела, ее плоть. Во мне просыпается такое чувство, как тогда, когда она была жива. Она манит меня. Я наклоняюсь к ней и целую ее... И тут же видение исчезает». «В первые дни на Каруле я боялся бесов. Хотел уйти отсюда. А потом думаю: это мой дом, пусть они уходят. Креста они не выносят. Я как-то ночью смотрю: штук сорок спускается по дороге. Ничего, думаю, подойдите поближе. А потом – крестным знамением их. Они бегут, злобствуют, грозят. Кричат так: вы, монахи, хотите наши места занять»... Мы у сербского отшельника схиархимандрита Стефана. На Афоне он полвека. На Каруле, в одиночестве своей кельи, – сорок лет. О старце говорят разное. Одни, что впал в прелесть, слишком много говорит, постоянно в беспокойном движении. Другие называют его юродивым. А какой покой от юродивых? Впрочем, не нам судить. Встретил он нас действительно необычно: в мирской одежде сбежал по тропинке навстречу. Что-то напевает, посвистывает. Издали кажется стройным юношей. Вот только борода и длинные волосы, превратившиеся в настоящий войлок. Мы познакомились. «Георгий? – переспрашивает старец. – Это хорошо, святые мученики по молитве приходят на помощь раньше всех». Он приглашает нас к себе. С пристани, если задрать голову, его келья видна, но самим ее найти было бы невозможно. Наш хозяин раздвигает густые кусты. За ними – едва заметная каменистая тропинка. Крутая! Местами надо подтягиваться, держась за веревку. Наконец мы в его владениях. Основой кельи является пещера, в которой два небольших озерца. У входа в пещеру старец десятилетиями и строил свои лабиринты. Здесь храм, небольшая гостиница для паломников, многочисленные хозяйственные постройки. Отшельник говорит быстро, на смеси русского и сербского, но понятно практически все. «Землю на огород носил издали. Пять тысяч раз ходить пришлось! А камни – снизу поднимал, от пристани. По ночам таскал. Прохладно, луна светит, хорошо! Я сильный был. Не лечился никогда». Старец стоит рядом с крестом, на котором написано: «1922. Схиархимандрит Стефан». Могилу себе уже подготовил. Хозяин на минуту оставляет нас и возвращается в облачении. В его одеянии – одна необычная деталь. На вязаной шапочке – значок четников, сербских партизан-монархистов времен второй мировой. Отец Стефан командовал таким отрядом. «Меня и расстреливали, – рассказывает он о своей жизни. – Поставили к стенке, и с нескольких метров двое из автомата. Никак попасть не могут. Я бросился бежать. Пули вокруг тела свистят, одежду прожигают. Так и ушел. Без единой царапины». Мы оказываемся в комнатке с видом на море. Она вся в иконах. Много и фотографий. Их оставляют, присылают этому необычному монаху паломники, благодарные за духовную помощь. На одном снимке – сам отец Стефан. Что- то пишет, а рядом – голуби. «Птички любят, когда я пишу», – говорит келиот. Тут же – множество книг. Карульский старец известен своими богословскими трудами. Он пишет их на греческом, английском, немецком языках. «Сейчас готовлю книгу о Конце Света, – говорит отец Стефан. – Люди боятся двух зол – болезни и войны. А их надо использовать во благо. Недавно, после урагана, когда я таскал поваленные деревья, заболело вдруг сердце. Голова горячая. Я говорю: «Слава тебе, Господи!» И все прошло. И за болезнь, и за смерть – за все благодарить надо. А война? Вот Америка всегда завидовала громадности России. В начале века американские масоны дали денег Японии для войны с Россией. Во время сражений многие видели, как ангелы забирали души погибших христиан на небо. Во время Второй мировой войны, когда воевали безбожники, подобного не было. Исповедуйся, причащайся и ничего не бойся. Исповедь – это ключ от Царствия Небесного. Запомнили вы или нет, я вам сказал все. Будет война или нет – знаете, – что делать. А Америка, кстати, скоро рухнет. Пропадет страшно, начисто. Американцы будут бежать, стараться спастись в России и Сербии. Так будет». Наш хозяин направился приготовить неприхотливый обед: «У меня любят останавливаться. Я богатый». В отличие от большинства монахов старец разрешил сделать фотоснимки. Только с условием – чтобы видны были посаженные им цветы. С каким послушанием он исполнял все наши просьбы, отвечал на вопросы! Вспоминается и острый взгляд его. Казалось, что про каждого из нас он знает. А разговаривал с нами, как с детьми. Неожиданно запел: «Ты, товарищ мой, не попомни зла...» Запел невероятно высоким дискантом. Потом сказал: «Раньше у меня был хороший мужской голос, потом я его лишился. Пою детским». На прощание карульский схимник подарил нам по иконке Божией Матери Троеручица. От карульской пристани и начинается подъем на Святую Гору. Кругом огромные кактусы. Их головки с семенами, покрытые мириадами мельчайших иголок, съедобны. По вкусу немного напоминают хурму. На Каруле, которую всегда называли суровой и голодной, кактусы – подспорье в питании аскетов, рацион которых веками состоял из оливок и сухарей. Раньше из своих «ласточкиных гнезд» отшельники на длинных веревках спускали корзины, и проплывавшие мимо рыбаки оставляли припасы. Такой подъем и получил название «каруля». Крутая каменистая тропа обильно унавожена мулами. На них погонщики- албанцы возят наверх камень и продовольствие. Впрочем, албанцы появились здесь недавно. Раньше и камни, и землю носили монахи. Иной раз смотришь на какую-то остроконечную вершину, куда, кажется, и забраться-то невозможно, а на ней – калива. Бесчисленные развалины построек, выложенные камнем террасы мы встречали в наших путешествиях по Афону постоянно. А находящиеся в запустении пятиэтажные, сложенные из огромных монолитов здания нашего Пантелеимонова монастыря! В его старой мастерской, где стоит оборудование начала века, – множество кожаных ремней от грыжи. Тяжелы иноческие послушания! Весь Афон вымощен камнем монашеских трудов. И это – лишь видимый образ молитв. Молитвы вознеслись к Небу, камни остались на земле. ...Выше Карули начинается Катунакия. Добравшись сюда под палящим солнцем, мы остановились, обливаясь потом. Из кельи навстречу вышел молодой монах. Обычное афонское приветствие: «Эвлогите (Благословите)». Наш собеседник отвечает: «О Кириос (Господь благословит)». Мы показываем наверх и произносим одно из немногих знакомых нам греческих слов: «Атос (Афон)». Но, оказывается, монах немного говорит по-русски. Тут же появляется традиционный набор для паломников – стопка вкуснейшего ликера (в нашем монастыре подают анисовую), рахат-лукум и стакан холодной воды, которая сейчас ценнее всего. Наш новый собеседник, отец Василий, – грузин. Шестилетним ребенком его вывезли из Казахстана. Последние несколько лет – на Афоне. Мы оказались в келье, где подвизаются иконописцы. Их называют «климеосы» по имени старца, основавшего эту обитель. Рядом с нами за столом – нынешний настоятель, отец Хризостом. Отец Василий показывает мастерские. В ходе разговора выясняется, что именно здесь была написана знаменитая Иверская Монреальская икона. И именно отсюда вместе с Иосифом Муньосом Кортесом она начала свой путь по миру. Буквально за пять дней до нашего прибытия точная копия чудотворного образа, исчезнувшего после убийства брата Иосифа, была отправлена отсюда в Америку. Ее заказал Дом Иконы, созданный друзьями и соратниками покойного Муньоса Кортеса. Как и первую икону, ее написал отец Хризостом. Братья, подвизающиеся в Катунакии, – зилоты, непримиримые. Об этом феномене – разговор особый.

На вершине горы Афон АФОН И КОНЕЦ СВЕТА ЭСХАТОЛОГИЧЕСКИЙ ОЧЕРК Часть 3 Поднимаемся от Кирасии лесом, из тенистой чащи то и дело выныриваем на яркие поляны, словно вытопленные жаркими лучами в прохладной зелени. Сразу обдает сладким запахом. Может быть, это не просто аромат цветов? Может, благовоние молитв, возносимых кем-то невидимым? Афон полон преданий о незримых старцах. Говорят, их сорок или пятьдесят, и подвизаются они как раз на склонах Святой Горы. Один из известных сюжетов таков. Однажды молодой послушник встретил в горах похоронную процессию. «Пойдем с нами», – позвали шедшие за гробом. «Сейчас, только спрошу благословение своего старца». Послушник рассказал учителю о встрече. «Неразумный! – воскликнул тот. – Ты видел по соседству хоть одну келью? Это же были старцы! Беги следом!» Но процессии на горной тропинке уже не было. Говорят, когда умирает один из аскетов (порой их называют восками, то есть пасущимися, питающимися лишь дарами природы), незримое братство забирает с собой еще одного афонского монаха. В этом году древняя олива засохла – «Предания о старцах мы воспринимаем всерьез, – говорил духовник Пантелеимонова монастыря отец Макарий. – Когда новые поколения русских монахов в 80-х, начале 90-х годов стали прибывать на Афон, они еще застали в живых великих молитвенников, сохранивших святогорскую традицию в самые тяжелые времена. И они относились ко всему, что касается незримых старцев, как к абсолютной истине. Предания эти берут начало в откровениях Матери Божьей подвижникам Афона, в том числе старцу Паисию...» Афонские монахи чутко прислушиваются к знамениям последних времен. С сокрушением нам рассказали о судьбе древней оливы, выросшей из косточки того дерева, под которым была усечена глава святого Пантелеимона. До недавнего времени она зеленела на территории русского монастыря рядом с храмом, где хранится честная глава великомученика. В нынешнем году олива засохла. Этот факт соотносят и со смертью Мамврийского дуба в Палестине. Лик почернел в день убийства царской семьи Первый удел Пресвятой Богородицы, Афон своими сокровенными знаками всегда символизировал происходящее в России, стране, ставшей последним Ее уделом. В Покровском храме Пантелеимонова монастыря – удивительная икона Спаса Нерукотворного. Черный, почти неразличимый лик. Кажется, он немного светлеет, когда стоишь на молитве, из темной бездны проступают очертания лица, глаза глядят на тебя в упор. Икона потемнела в день убийства Царской Семьи. Суждено ли ей обновиться? «В кельях, – говорит отец Лазарь, – словно затишь, но мы духовно чувствуем, что происходит в нашей стране и в мире. Из России привозят все больше синодиков для поминовения, в которых то и дело – «убиенный», «пропавший без вести»... Какова роль загадочных незримых молитвенников? Рассказывают, что в последние времена, когда пучина страстей захлестнет и Афон, старцы поднимутся на самую его вершину. Там, в маленьком храме Преображения Господня, они отслужат последнюю литургию перед Концом Света. Ежегодно во образ грядущего события монахи всех афонских обителей в праздник Преображения поднимаются на вершину для торжественной службы. А пока – молитвами монахов мир держится. Молитвами живых и усопших. В костнице Пантелеимонова монастыря, всегда с Псалтырю в руках, несет послушание отец Павел, пожилой человек, приехавший из Чернигова. «Мощи усопших монахов через три года откапывают и омывают вином, – рассказывает он. – Афонской земле даровано свидетельствовать о благочестии почивших. Когда череп белый – достойный был монах. Если слегка желтоватый – за него надо молиться. А восковая, благоуханная глава принадлежит настоящему подвижнику. Вот они, подвижники, и молятся за нас», – голос отца Павла дрожит. На Афоне, запретном для женщин, люди не рождаются уже полторы тысячи лет. Здесь только умирают. Не умерев, человек не может воскреснуть. «Афон не для жизни, – говорил монах Зенон. – Здесь живешь, ожидая Конца Света. Ночью прогрохочет низко летящий реактивный лайнер, а у тебя мысль: вдруг это Ангел Смерти?!» Моли Бога о нас, Отче Исидоре... На полках костницы – черепа поколений русских монахов, на лбу – имя и дата смерти. Вот как бы светящаяся, действительно словно восковая глава монаха, почившего в конце прошлого века. Читаем: «схимонах Исидор». Моли Бога о нас, отче Исидоре. Скит Старый Руссик, откуда вышли монахи, основавшие Пантелеимонов монастырь, наши соотечественники получили еще в 1169 году. Акт, подписанный всеми игуменами Святой Горы, гласит, что монастырь «дарован на вечные времена русским как людям усердным, тщательнейшим в делах житейских и ведущих жизнь похвальную». Русские появились на Афоне еще до крещения киевлян святым Владимиром, возможно во времена императора Михаила III (около 842 года), когда «приходила Русь на Царьград и многие русы крестились». А уже в 1016 году под актом монастыря Ксилургу стоит подпись «монаха Герасима, пресвитера и игумена обители Русской». Именно отсюда пошло русское монашество. В монастыре Есфигмен подвизался основатель Киево-Печерской Лавры преподобный Антоний. Именно на Афоне с греческого на русский переведены важнейшие церковные книги, отсюда русские паломники вынесли сказания о святых, их подвигах, монастырские обычаи и уставы. Символично, что здесь находится стопа первокрестителя Руси апостола Андрея. Здесь на верхнем этаже братского корпуса хранятся и другие святыни: глава евангелиста Луки, частицы мощей Иоанна Крестителя, Николая Чудотворца, Козьмы и Дамиана, старца Силуана... Многих и многих угодников Божьих. «Когда мы поднимаем стекла, разносится удивительный аромат, – говорит отец Лазарь. – Сильнее всего благоухают мощи мучеников». Панагия. В полосе облаков Последнее строение перед вершиной Афона – Панагия. Маленький храм и помещение для ночлега, есть матрацы и одеяла, но ночуют редко – холодно. Даже в разгар дня облака, окружающие нас со всех сторон, заставляют поеживаться. Наверху, говорят, температура ниже нуля. Далеко ли еще? Все устали. Слышно – вверху нестихаемый ветер, шум довольно далекий и мягкий, будто облака шуршат о скалы. Наконец проходим белую, влажную, клубящуюся полосу. Последние могучие, часто искривленные сосны. Далее – сплошной камень, словно выгоревший на солнце. Путь помечен маленькими металлическими стрелочками, но чаще – пятнами красной краски. Неожиданно из-за скалы открывается долгожданная вершина. На ней – православный металлический крест. Отсюда в просветах облаков виден весь полуостров, на всем своем восьмидесятикилометровом протяжении. Светлые точки монастырей. Нас предупреждали: чтобы посмотреть вниз, придется буквально подползать к краю – порыв ледяного ветра может сбросить в пропасть. На самом же пике устоишь, лишь прочно держась за крест. Однако нам таких искушений не выпало. Ветерок совсем слабый, взятые с собой ватники ни к чему, тепло и в майках. На вершине одновременно могут разместиться несколько десятков человек, как раз столько, сколько незримых старцев. А вот и Преображенский храм, куда сойдутся они в последние времена. Помолившись в этой церквушке, построенной в конце прошлого века, оставляем здесь ладан и иконки, привезенные из России. С местом, где стоит храм, связано еще одно предание. Здесь в языческие времена высилась гигантская статуя Аполлона. Когда Матерь Божия отправилась к Лазарю Четверодневному на Кипр, в море разразилась страшная буря, корабль прибило к каменистым берегам Афона, тогда он назывался Аполлониадой. Но как только Пресвятая Богородица сошла на эту землю, кумир рассыпался в прах. Чудо на старом Афоне в русском Пантелеимоновом монастыре Богородица ходит по Афону. 21 августа 1903 года монахи раздавали милостыню у Великих ворот Пантелеимонова монастыря. Инок Гавриил сделал снимок и изумился: на серебряной пластине проявилась фигура Богоматери, смиренно получавшей благословенный ломоть хлеба! Незадолго до этого некоторые из подвижников видели Дивную Жену наяву. Спустя 95 лет поразительную фотографию нам подарил русский афонский монах Лазарь. Говорят, вершина Святой Горы находится между землей и раем. Каждому, кто поднялся сюда, приходится спускаться вниз... Спускаться туда, где веками молятся монахи. Где неподвижна пока лампада в Ивероне. Где во образ движения Вселенной вращается паникадило и огненный круг хороса.

СВЯТОГОРЦЫ В трудный для России час они вернулись со Святого Афона В прошлом номере мы опубликовали очерк, посвященный архимандриту Ипполиту (Халину). Текст был написан на основе книги Евгения Муравлева и Дмитрия Фомичева «Звезда Утренняя», которая вскоре выйдет из печати. Я как редактор этой книги сегодня хочу познакомить вас со второй ее частью, где речь пойдет не только об отце Ипполите, но и содержится рассказ о его друге, также афонском иноке, вернувшемся в Россию, ныне здравствующем архимандрите Авеле (Маркедонове). Одно время он был настоятелем нашего Свято-Пантелеимонова монастыря на Святой Горе, а ныне окормляет Иоанно-Богословскую обитель в Рязанской области. В.ГРИГОРЯН Путь на Афон 24 июня 1963 года, по прошествии многих лет медленной и мучительной угасания Свято-Пантелеимонова монастыря, вместе с которой исчез бы всякий след русского монашества на Афоне, произошло замечательное событие. Вселенский Патриарх Афинагор в присутствии предстоятелей Поместных Православных Церквей, в том числе митрополита Никодима (Ротова), сделал заявление, для большинства собравшихся неожиданное и противоречащее курсу греческого государства на эллинизацию Святой Горы. «Все Православные Церкви, – заявил Святейший Афинагор, – могут посылать на Афон столько монахов, сколько сочтут нужным. Я как духовное лицо сам поручусь за тех, которые будут посланы». В первую очередь имелась в виду, конечно, Русская Церковь. Господь не дал ей утратить заповедную тропу на Святую Гору, потому что не было дня, чтобы не омывался этот путь слезами, не умащался молитвами. Вскоре после революции полностью прекратился тот громадный поток помощи, что притекал в Свято-Пантелеимонов монастырь из России. Последний пароход с дарами так и не добрался до Афона. В море его постигла катастрофа. И тогда игумен обители распорядился раздать милостыню в последний раз – монахи уже и сами начали испытывать серьезную нужду. Эту последнюю раздачу милостыни запечатлел русский фотограф-эмигрант. Когда он проявил пленку, то увидел, что впереди нуждавшихся под видом странницы шла… Пресвятая Богородица. Игумен тогда прослезился и сказал: «Пока я жив, мы будем делиться последним куском хлеба с голодными, последней одеждой с нагими, последней радостью с сирыми и убогими...» Отец Ипполит (Халин) В октябре того же года, 1963-го, Патриарху Константинополя из Москвы был передан список из 18 лиц, ожидавших разрешения на поселение в Пантелеимоновом монастыре. Их «личные дела» были также представлены в министерство иностранных дел Греции. В июле 1964 года из Афин было получено разрешение на въезд в обитель только для пятерых монахов, что во многих русских эмигрантских СМИ на Западе было расценено как «великое чудо». И лишь в июле 1966 года четверо из них, в том числе отец Ипполит (Халин), выехали на Афон. Приезд русских из СССР стал неожиданностью даже для греческого губернатора Афона. Отца Авеля среди приехавших не было. Он прибудет на Святую Гору несколькими годами позже. Проследим, что предшествовало этому. В юности батюшка иподьяконствовал в Рязани у старца-архиепископа Димитрия (Градусова, в великой схиме – Лазаря). Ходил к нему в храм пешком, за четыре километра. «Родители мои умерли в 1943 году. Мне тогда было 16 лет, – рассказывает отец Авель. – А владыка Димитрий меня как будто усыновил… Шла война. Одно горе кругом. Того убили, этот без вести пропал. Смерть стучалась в каждый дом, и я не стал никого тревожить своей бедой. А у меня оставались два младших брата и две сестры, самому маленькому – три годика. Помню, как тогда, в храме, владыка взял меня за подбородок: «Ты чего же, ангел мой, не говоришь, что Господь твоего папочку-то взял?» У меня слезы так и покатились по лицу. А он: «Не плачь, ты радуйся. У кого Бог берет, тому Сам заменяет. Теперь тебе Бог и отец, и мать. Ты самый счастливый человек». Я и утешался этим». Когда юноше исполнилось 18 лет, владыка постриг его в монахи и рукоположил в сан. Отца Авеля он очень любил. – Но не только ко мне он так хорошо относился, – продолжает старец. – Его секретарем стал мой друг иеромонах Никодим (Ротов), как и я, рязанец, а я тогда уже на приходе служил… И однажды владыка Димитрий нам с ним нечто особенное приоткрыл: «Не думайте, что вы случайно познакомились. Вас Царица Небесная избрала и соединила, а мне вас препоручила». Так мы и росли под его крылом. Я просился у него в Киев съездить, владыка мне отвечал: «Ангел мой, сиди дома, сиди дома, будет тебе и Киев, будет тебе и Афон…» Он все предсказал, что потом сбылось. Отцу Никодиму владыка благословил учиться в Духовной академии, а мне прямо-таки запретил, хоть я и очень желал: «Владыка, так мне хочется о Боге больше знать…» – «Тебе нет благословения Божия, и моего благоволения на это нет». И добавил: «Ангел мой, придет время, к тебе академики будут приезжать за советом и Господь превознесет тебя так, что собратья будут тебе завидовать… Знаешь что, – и он кивнул в сторону отца Никодима, – у него будет такое послушание, трудное и ответственное, что ему некогда будет помолиться за себя. А ты молись, молись за него, как за самого себя, больше, чем за себя! А ты, – он посмотрел на отца Никодима, – ты береги Авеля как зеницу ока! Потому что в нем – вся твоя сила». Богоборцы словно чуяли, что это непростой монах. Еще в 1950 году, когда особых гонений на Церковь не было, отцу Авелю было приказано покинуть Рязать в 24 часа. Потом, при Хрущеве, выжили и из Ярославской епархии, опубликовав в областной газете статью на весь разворот: «Шарлатан ХХ века». Обвиняли в том, что он безбожник, аморальный тип. А устно советовали отречься от Бога, устроиться на работу. Но батюшка ответил, что не предаст Того, Кого любил и любит. Некоторые, особенно белые монахи, уязвимые из-за своих семей, переживали такого рода бедствия очень тяжело. Монаху много легче, но только если он не связан ничем земным, не имеет никакого страха перед миром. «Всегда жил счастливым человеком и никому не завидовал», – говорит архимандрит Авель. Ярославский владыка, тяжелобольной епископ Исайя (Ковалев), воспринял циничную клевету на одного из лучших своих священников очень тяжело, но вдруг услышал от него самого: «Владыка, а что же вы плачете?» – «Вот, почитай». – «Что, смертный приговор? Я не боюсь. Вы, ради Бога, только не сопротивляйтесь им. Вы больной человек, выбросят вас на улицу, куда вы пойдете? А меня отпустите с Богом домой, в Рязань». – «Но тебе же после этого нигде не дадут служить. Работать тоже не дадут». – «Я знаю. Но я воспитал двоих братьев и двух сестер. Уж они мне с голоду умереть не дадут. Совесть у них есть, каждый мне в день по куску хлеба даст, на завтрак, на обед, на ужин – я и проживу. А четвертый кусок-то всегда найдется кому отдать, такому же нищему, как и я». В то время его друг о.Никодим (Ротов) стал уже владыкой. «Мы наконец-то встретились, – вспоминает с большим чувством архимандрит Авель, – и, конечно, обрадовались друг другу. Вспомнили, как еще мальчишками мечтали найти духоносного старца, который нас пострижет в монахи; представляли себе, как выкопаем в земле пещеру – подальше от суеты – и будем в ней жить, чтобы никто не знал. Господь все дал, что хотели!» Наговорившись всласть, устроились на ночлег. Близилась полночь. «Старец, а старец», – позвал отца Авеля его друг (старцем часто его называл владыка Димитрий). «Чего ты?» – «А знаешь, я только что на Афоне был». – «Заснул, что ли?» – «Нет, наяву. Недавно вернулся». И он рассказал, как ехал из Иерусалима в СССР через Грецию, как на афонской пристани Дафни встретился с благодатным старцем, игуменом Русского монастыря Илианом, как узнал от него, что Свято-Пантелеимонов вымирает, что самому «молодому» насельнику семьдесят, а другим под сто, и они лежат недвижимы… А греки ждут, когда все русские перемрут, чтобы взять монастырь в свои руки. Ну и, конечно, владыка Никодим предложил другу отправиться подвизаться на Святую Гору. Абы кого отправлять не хотелось. Нашлись люди, которые стали батюшку отговаривать, но он ответил им следующее: «Если б рая не было, я, может быть, и не поехал бы с уже насиженного места. Но знаю, что рай есть и что его не купишь, также по наследству он не перейдет. Рай мне Матерь Божия дает. Так как же я Ей откажу, если Она призывает: «Иди ко Мне и потрудись в Моем саду». Отвечу, что ли: «Не хочу, мне дома хорошо…» Это произошло в 1960-м году. Полковники – полковниками, а монахи – монахами Десять лет он ожидал визу! То чекисты проверяли на «благонадежность», как бы монах чего лишнего на Афоне не сказал про «свободу Церкви в Советском Союзе». То греки опасались, что им коммунистов пришлют. «Вот и исследовали с двух сторон», – вспоминает отец Авель. Пока суд да дело, батюшка успел послужить в кафедральном соборе в Рязани, потом стал его настоятелем. Наконец «добро» было получено. Море зелеными валами перекатывалось перед глазами. Вырастала из него, по мере движения кораблика, Святая Гора. Батюшка рассказывает: «Мы сразу же приложились к главе великомученика Пантелеимона. Нас встретил игумен монастыря отец Илиан, из глинских монахов, прозорливый старец. Он подвизался на Святой Горе c 1904 года. Игумен дал мне послушание: служить в Покровском храме на церковнославянском языке. А отец Ипполит тогда служил в нижнем, Пантелеимоновском, соборе для греков, на греческом. Келья у него была как раз в игуменском корпусе. В тот корпус я так и не перешел жить потом, до конца оставался в келье, которую мне предложил батюшка Илиан, старец этот святой… После первой исповеди, в день приезда, он мне сказал: «Я, батюшка, вас не благословляю как игумен, а прошу: совершите, пожалуйста, сегодня литургию». Я-то с дороги, в пути, конечно же, ели-пили, хоть и постное, но, честно, не готов был служить. Но отвечаю: благословите, отец Илиан. Ради послушания. Я уже был в сане архимандрита, может, он это учел, а может быть, просто хотел посмотреть – «советские» служить умеют или нет? Но… нет-нет, это вряд ли, он-то все насквозь видел. И так сказал: «Мы все сегодня будем причащаться». Мало уж их оставалось, старичков, кто двигался. И молодые, конечно, пришли, как и мы, из Союза – отец Ипполит, отец Досифей. В день моего приезда вокруг Святой Чаши собрался весь монастырь. После причастия не было ни дьякона, ни пономарей – я потреблял Святые Дары, а он, игумен, читал в алтаре благодарственные молитвы. Вдруг говорит мне: «Пойдем, я тебе твое место сейчас покажу». Вывел меня на солею, а там, рядом, – трон игумена, резной, под балдахином, со ступеньками. «Это мое место, – кивнул отец Илиан. – А вот рядом стассидия – ваше место…» Старые монахи объяснили мне, что до революции это был трон наместника игумена. Игумен избирается пожизненно, а наместник – все время с ним и помогает во всем. «Но находиться в стассидии вам будет некогда, – добавил отец игумен. – То в алтаре, то на клиросе…» В Покровском храме пришлось служить без перерыва, каждый Божий день, вдвоем с отцом Досифеем, который приехал вместе с отцом Ипполитом из Псковских Печер (они были друзьями). Отец Досифей – Царствие ему Небесное! – подвижник и исповедник. Почему я так говорю? Я очень боялся, что он заболеет. Кроме него, на клиросе не было никого. А не состоялась бы хоть одна литургия, хоть одна за несколько лет, и греки тут же прекратили бы богослужение на славянском. Тогда в Греции прорвалась к власти хунта «черных полковников». Они свергли законного, Богом данного короля. Афонцы ничего хорошего от них не ждали. Это еще до моего приезда произошло». Но, впрочем, полковники – полковниками, а монахи – монахами. Пока крепка связь с Богом – ничего не страшно. Богослужения на Афоне – это неусыпные многочасовые бдения каждую ночь. После полуночи – служба, с утра – послушание, и так всю жизнь. Однажды в разговоре с духовными чадами архимандрит Ипполит так отозвался о том времени: «На Афоне мы много трудились на послушаниях. Порой не хватало сил добраться до кельи. Часа два спали где-нибудь под деревом… Проснешься под утро, глянешь в небо – а там Матерь Божия благословляет. С радостью поднимаешься с земли и начинаешь молитву творить и работать». Еще рассказывал: «Когда плохо бывало, придешь на могилку к какому-нибудь подвижнику, отслужишь по нему панихидку, смотришь, и сила возобновилась. На Афоне ведь очень много святых мощей. И вот, когда приложишься к мощам, усталости не чувствуешь». Жребий Наступил 1971 год, канун праздника Богоявления. Игумен обители старец Илиан уже не служил. Вечером отец Авель пошел к нему со святой водой, окропил батюшку, дал ему крещенской водички испить. Тот ответил кротко и тихо: «Благодарю... благодарю…» Началось всенощное бдение. И как запели «С нами Бог», пришли отцу Авелю сказать, что отец игумен отошел ко Господу. Он рассказывает: «Да, Господь позвал его в рай… Его тут же зашили в мантию, положили на носилки – гробов на Афоне не делают – и принесли в собор. На «Хвалите имя Господне» уж он стоял среди нас. Это было и трогательно, и умилительно, и прекрасно». В последний путь провожали человека, связывавшего обитель со старой, уже полвека как ушедшей в вечность Россией. Его преемником стал монах из новой, послереволюционной, России, которой выпало пройти «огонь, воду и медные трубы» Второй мировой войны. По воле Божьей ему удалось за очень короткий срок – всего за несколько лет! – собрать в Свято-Пантелеимонове немалое, с учетом трудностей, число братии. Игуменом (на Афоне так зовут всех настоятелей монастырей) архимандрита Авеля избрали жребием из трех кандидатов. Записки с их именами клали в ковчег со святыми мощами и ставили на престол. Молились всем монастырем: «Матерь Божья! Укажи нам Своего избранника! Кому Ты доверяешь обитель?» Отслужили всенощную, литургию. Старый схимник вытянул жребий… Интронизация состоялась не сразу. По афонскому уставу правящий игумен должен жить на Афоне не меньше трех лет. А архимандрит Авель к моменту избрания прожил меньше. Но выборы состоялись, и отменить их итоги духовное управление Святой Горы сочло невозможным. Из противоречия традиции и факта был найден благословенный выход. При «малолетнем» игумене назначили «регента», отца Гавриила, из старых… На интронизацию отца Авеля в 1972 году собралось необычно много представителей высшей афонской власти. Посланник монастыря Иверон, хранящий главную афонскую святыню, опустил на плечи нового игумена епископскую мантию – знак архиерейской власти, данной Самой Царицей Небесной. Монах из Великой лавры преподобного Афанасия вручил ему игуменский жезл. В интронизации участвовали все двадцать монастырей, как одна семья. Так совершилось преемство власти. Праздник прошел, а будни с каждым новым днем становились все напряженнее, все сложнее... Рядом с Силуаном Среди других святынь обители особо дорожили главой старца Силуана. Она была выставлена для поклонения в драгоценном ларце в Покровском храме обители. Но не сразу она там оказалась... После публикации книги отца Софрония (Сахарова), посвященной св.Силуану, русские эмигранты так полюбили почившего старца, что захотели его голову... украсть. Но увозить с Афона не разрешается ничего, кроме церковной утвари, продающейся в монастырских лавках. На афонской таможне их, конечно же, задержали. Полиция возвратила святыню в монастырь. Отец Авель распорядился больше главу в усыпальницу не носить: «Пускай она будет в Покровском соборе». Вспоминает: «Я нашел богатую, обшитую бархатом коробку (в ней, видимо, раньше лежала какая-то дорогая митра) и положил голову старца в эту коробку: как бы ведь еще не мощи… Многие почитатели, и греки, и иностранцы, прямо ко мне подходили: «Мы хотим увидеть главу старца Силуана». Я им коробку-то выносил. Один монах-паломник умолял: «Мне бы, ну, хоть немножечко… Я увезу с собой». Мне его так жалко стало, и я от ушных раковин – там маленькие косточки – немножко отщипнул: «Батюшка Силуан, уж прости, раз ему так хочется…» А глава-то как благоухала! Не передать». Схимонах Силуан отошел ко Господу на Святой Горе почти за тридцать лет до того, как туда приехал иеромонах Ипполит и за тридцать четыре года до отца Авеля. Интересно, что отец Ипполит исполнял в обители святого Пантелеимона то же послушание, что и Силуан Афонский: оба были экономами в своем монастыре. «На Афоне мне было очень тяжело от влажного, сырого воздуха, – рассказывал старец Ипполит, – но как бы ни было там трудно, Силуан Афонский мне помогал». Чудеса от мощей преподобного Силуана не иссякают, а умножаются с каждым годом. Один из насельников Свято-Пантелеимонова монастыря, иеромонах, рассказывал нам о том, как благоухали честные мощи на крестном ходе, на груди игумена греческого монастыря Симонопетра. И все возрадовались духом, греки и русские. Только вот так, в Боге, молитвами святых, они хранили единство. На весу Но стоило отступить от небесного – и все распадалось, развязывалось. Иные греки не оставляли надежды захватить Свято-Пантелеимонов монастырь. Действовали не мытьем так катаньем. Как-то раз пришел к отцу Авелю секретарь светского губернатора Афона, побеседовать: «Патер Авель, вам очень трудно, мы это знаем и вам сочувствуем. Но взяли бы вы в монастырь побольше греков, было бы вам на кого опереться…» «Ну, я прикинулся дурачком, – улыбается батюшка, – и отвечаю: «Господин! Видите, какое дело, если б я опытный был и мудрый, то наверняка бы принял вашу помощь. Но так как опыта у меня нет, всего-то ведь несколько лет на Афоне живу, мне, знаете, только… с «козлами» возиться. А куда же вы своих «овец» сдадите? Я же с ними обращаться не умею, я привык только «козлов» пасти, однородное, так сказать, «стадо». Пока я живу, господин, так вот и буду пасти «козлов». Своих, то есть русских». Бог помог. Все-таки удержал монастырь… Ночью служба. Днем то хозяйство, то приемы. И так день за днем. Почти круглый год жара. И какая! Влажность. Служишь у престола – все на тебе мокрое, пот струями стекает. Возвращаешься со службы в келью, переодеваешься и думаешь: ну, может, хоть сегодня-то не будет никого, да постираю… Только замочу белье – идут: от губернатора, из министерства, то послы, то бизнесмены, то еще кто-нибудь. С одними попрощаешься – другие тут же явятся. А там уж в колокол ударили – к вечерне надо выходить, а дальше в ночь… Один из «новеньких», из Союза, спрашивал у меня: «Кто у вас белье стирает?» В ответ я только улыбнулся: «Все...» Это чужие так старались. Но и со своими были немалые трудности. Вдвоем отцы Авель и Ипполит держали монастырь словно на весу, так было тяжело. Все небесное приходится с таким вот трудом удерживать, зная, что земное без него обречено на гибель. А неподалеку молился за них старец Илий (Ноздрин) – нынешний духовник Оптинской пустыни. Он нес послушание в знаменитом скиту Свято-Пантелеимонова монастыря, на Старом Руссике в более чем уединенном, скрытом в горных ущельях жилище единственного монаха. Там стоят сейчас забитый досками прекрасный храм с большой иконой великомученика Пантелеимона над заржавевшим навесным замком при входе да несколько наглухо заколоченных гостиничных и монашеских корпусов, напоминающих о былом величии скита… «Он до сих пор грустит об Афоне, до сих пор старца Илия ждет его святогорская келья, – говорит духовная дочь схиигумена Илия инокиня Христина, – но в смирении батюшка несет свое послушание здесь, на Калужской земле. Старчество – это такой крест.. Преподобный Нектарий Оптинский, когда после Октябрьского переворота Оптину разогнали, имел желание уединиться, уйти в затвор. Но ему с небес явились оптинские старцы и сказали: «Если ты оставишь свой народ, то вместе с нами не будешь». Это как будто сказано об отце Илии. Замены ему нет. Он нужен России как ветер «духа хлада тонка» со Святой Горы, это дух Божий, который и есть любовь». Это же можно сказать и о других наших святогорцах, вернувшихся в Россию и вставших насмерть на пути готового захлестнуть нас небытия. Несколько человек – они составили одну из самых замечательных глав в истории Русской Церкви. Даже после смерти они продолжают стоять, как отец Ипполит, поныне не оставляющий своих духовных чад. Как сказал Фридрих Великий о русском солдате: «Его мало убить, нужно еще и повалить». А воина Христова, продолжим, и повалить мало, он, и лежа во гробе, будет продолжать сражаться. «Ах, Ипполит-Ипполит...» Шел 1978 год. На Афон пришла телеграмма из СССР, известившая о внезапной смерти председателя Отдела внешних церковных сношений митрополита Ленинградского и Новгородского Никодима. Игумен Авель воспринял скорбную весть как промысл Божий: «Думал, что не попаду на похороны друга. Когда хотел на время уехать в Россию, на церковные торжества по случаю 60-летия восстановления Патриаршества, греческие власти затянули оформление документов, и я не поехал, потому что опаздывал. Ночью я совершил последнюю на Афоне, как оказалось потом, литургию и начал служить панихиду по новопреставленному владыке Никодиму. В храм внезапно вбежал дежурный: «Батюшка Авель, вас к телефону». Советское консульство в Салониках известило, что мои документы на выезд готовы. Я подумал: «Вот чудо! На торжества не дали, а на похороны – я и не просил…» Чувствовал себя очень плохо, думал: увижу гроб друга – не вынесу похорон, сердце не выдержит. Он мне как брат родной был. На прощание собрал братию: «Уезжаю, отцы… Все мое желание – быть здесь и умереть бы здесь, но на все воля Божия, и мы в Его руках. Вместо себя оставляю отца Иеремию. Он архимандрит, хороший, серьезный батюшка. Вы – мои послушники, повинуйтесь ему как мне. А уж там как Господь управит». И уехал. «Вспоминаю всех, и живых, и усопших, – говорил архимандрит Авель, всматриваясь в даль заснеженных рязанских просторов, Евгению Муравлеву, автору книги о подвиге русских иноков в битве за Афон с небытием. – А знаешь, года три только, как я обрел покой. А то ведь каждую ночь просыпался в слезах: все я будто бы на Афоне, все ищу свою келью, в которой старец Илиан благословил мне жить… Идем по тропинке, беседуем вместе со старцем Иеремией, с нами отец Ипполит… Я уж больше ведь на Афоне не был. Ах, Ипполит-Ипполит, он уж опередил меня. Он в рай забрался, а я все тут… по земле ползаю».